Последнее объятие Мамы. Чему нас учат эмоции животных

Photo copyright: pixabay.com

Издательство «Альпина нон-фикшн» представляет книгу этолога и приматолога Франса де Вааля «Последнее объятие Мамы. Чему нас учат эмоции животных» (переводчик Мария Десятова, научный консультант Зоя Зорина, редактор Валентина Бологова).

Испытывают ли животные гордость, стыд, вину или отвращение, как и мы, люди? Есть ли у них чувство справедливости и благодарности? Могут ли собаки смеяться и скорбеть, способны ли слоны утешать друг друга, а обезьяны — завидовать, плести интриги и выстраивать планы мести? Чувствуют ли боль рыбы и умеют ли любить птицы? Что общего в поведении альфа-самцов шимпанзе и современных политиков?

В этой доброй и умной книге, помимо трогательной истории шимпанзе по имени Мама, известный приматолог Франс де Вааль рассказывает о своих многочисленных наблюдениях и экспериментах, посвященных изучению эмоций самых разных животных. Наряду с гневом и ненавистью, приводящими даже к преднамеренному убийству себе подобных, животные обнаруживают удивительную способность к состраданию, примирению и прощению. Они, как и мы, способны к эмпатии, взаимопомощи и тесному социальному взаимодействию.

Автор рассматривает чувства человека в эволюционном контексте как прямое продолжение эмоций животных и призывает осознать нашу неразрывную связь со всеми существами на планете и в конечном счете лучше понять самих себя.

Предлагаем ознакомиться с фрагментом книги.

Канал телесного восприятия настолько древний, что обнаруживается и у других видов животных. Как-то раз я наблюдал за родами у шимпанзе по имени Мэй, которые начались среди бела дня прямо под окнами моего кабинета, выходящего на открытый вольер шимпанзе. Вокруг Мэй собралась толпа любопытствующих собратьев, и, пока они толкались локтями, устраиваясь так, чтобы лучше видеть, Мэй привстала на расставленных ногах и запустила руку между ними, готовясь подхватить детеныша. Стоявшая рядом с ней самка постарше — лучшая подруга Мэй, Атланта, — к моему удивлению, приняла точно такую же позу. Атланта не была беременна — она просто скопировала Мэй, тоже просовывая руку между ног. Может, это был в некотором роде личный пример — «вот так нужно!» — примерно как у родителей, которые, кормя ребенка с ложки, делают вид, будто тоже прихлебывают и жуют. Человек и остальные приматы не только копируют окружающих, но и отождествляются с ними настолько, что воспринимают их дела как свои. Когда детеныш Мэй наконец появился на свет, в толпе начался переполох. Одна из шимпанзе завизжала, остальные кинулись обниматься — видно было, насколько все прониклись происходящим и были эмоционально вовлечены.

Иногда шимпанзе «влезают в чужую шкуру» забавы ради. Как-то раз наш молодняк пару недель развлекался тем, что ходил по пятам за покалеченным в драке взрослым самцом, который, пока не зажили искусанные пальцы, опирался при ходьбе не на костяшки рук, как обычно, а на запястье. Подростки вереницей ковыляли за этим бедолагой, припадая на запястье, будто им тоже больно опираться на кисть. Схожую реакцию на необычные телодвижения своего собрата продемонстрировали дикие шимпанзе в Центральном лесном заповеднике Будонго в Уганде. У почти 50-летнего самца по кличке Тинка оказались сильно искалечены кисти и парализованы запястья, поэтому чесаться он не мог, но приспособился проделывать это примерно так же, как мы растираем спину растянутым полотенцем. Наступив ногой на свисающую лиану, чтобы натянуть ее как струну, Тинка терся о нее головой и боками. Процедура непривычная — здоровому шимпанзе с нормально действующими конечностями такое ни к чему. Тем не менее несколько подростков с тех пор, в точности как Тинка, регулярно терлись о лианы, специально спущенные ради этого с деревьев.

Как говорил Плутарх, «живя с калекой, приучишься хромать». Аналогичное сочувственное подражание наблюдается и у наших домашних животных. Через несколько дней после того, как один мой хороший знакомый сломал ногу, его собака начала приволакивать лапу. Правую, как и у него. Собака хромала так несколько недель, но как только знакомому сняли гипс, хромота прошла будто по волшебству. Такое возможно лишь потому, что собаки, как и многие млекопитающие, очень чутки к телодвижениям окружающих. Они не просто виртуозно синхронизируются с ними, но и получают от синхронизации удовольствие. Одни собаки прекрасно прыгают с детьми через скакалку, другие ползают на брюхе по всему дому вместе с хозяйским малышом.

Синхронизация и имитирование встречаются в природе повсеместно: например, когда дельфины дружно выпрыгивают из воды или пеликаны держат в полете безупречный клин. То же самое наблюдается и у одомашненных животных. Когда двух лошадей только начинают запрягать парой, они толкаются и тянут каждая в своем ритме. Но проведя несколько лет в одной упряжке, они начинают работать абсолютно слаженно и на бешеной скорости бесстрашно форсируют водные препятствия во время скачек по пересеченной местности. У них вызывает протест даже кратчайшая разлука, словно они и вправду стали единым организмом. Тот же самый принцип действует и у ездовых собак. Самый, наверное, яркий пример — ослепшая хаски, которой потеря зрения не помешала бегать в упряжке, ориентируясь по запаху, слуху и умению чувствовать остальных.

Ключевой принцип здесь — телесное единение. Вот рассказ американского зоолога Кэти Пэйн, работавшей с африканскими слонами:

Я видела однажды, как слониха-мать пританцовывает на месте, выписывая кренделя ногами и хоботом: это она издали наблюдала за сыном, который гнался за удирающим гну. Я и сама точно так же пританцовывала, когда смотрела выступления своих детей — а один из них, не могу не похвастаться, цирковой акробат.

Столетие назад Теодор Липпс, немецкий психолог, благодаря которому возник сам термин «эмпатия», объяснял феномен Einfühlung (с немецкого — «вчувствование») на простейшем примере с канатоходцем. Глядя, как он идет по проволоке, мы словно сливаемся с ним эмоционально, переносимся в его тело, разделяем его чувства и шагаем над пропастью вместе с ним. Липпс первым распознал этот особый канал взаимодействия с другими. Мы способны чувствовать лишь то, что переживаем сами, но за счет бессознательного единения с другими на телесном уровне мы получаем похожий опыт, прочувствовав происходящее с ними как свое.

Именно поэтому реакции у нас молниеносны. Представьте себе, что цирковой канатоходец летит вниз на глазах у зрителей, чья эмпатия основывается только на мысленном воспроизведении ситуации. Такое воспроизведение требует времени и отдельных усилий, поэтому, подозреваю, зрители отреагируют, лишь когда тело разбившегося будет лежать на арене в луже крови. Но в жизни все происходит иначе. Реакция зрителей мгновенна: стоит канатоходцу чуть-чуть оступиться, и в тот же миг раздадутся сотни испуганных охов и ахов. Порой цирковые артисты оступаются намеренно, вовсе не собираясь падать, зато прекрасно зная, что зрители неотрывно следят за каждым шагом. Я иногда задаюсь вопросом, где сейчас был бы «Цирк дю Солей» без этой эмпатической связи.

Около четверти века назад в изучении телесного канала восприятия был сделан огромный шаг вперед — благодаря открытию зеркальных нейронов в лаборатории итальянского города Парма. Эти нейроны активизируются не только когда мы совершаем некое действие — например, тянемся за чашкой, — но и когда видим, как за чашкой тянется кто-то другой. Эти нейроны не различают наше собственное движение и чужое, поэтому дают человеку возможность «влезть в чужую шкуру». Мы можем прожить чужое действие как свое. Открытие это оказалось настолько ценным для исследования подражания и других видов «межтелесного» единения, что в психологии его приравняли по значимости к открытию ДНК. Теперь понятно, почему зрителей фильма «Король говорит!» тянет невольно подсказывать слова заикающемуся Георгу VI и почему Атланта копировала позу и движения Мэй.

Однако, несмотря на весь этот ажиотаж, нельзя забывать, что зеркальные нейроны обнаружили не у человека, а у макак. У нас и на сегодня имеется гораздо больше данных (и гораздо более подробных) об «обезьянничающих» («обезьяна видит, обезьяна делает») нейронах у других приматов, чем об их аналоге в человеческом мозге. Судя по всему, зеркальные нейроны помогают приматам перенимать чужие приемы — открывать ящик точно таким же способом, каким это делает обученная особь, синхронизироваться друг с другом при нажатии на кнопки или в дикой природе выскребать семена из плода точно так же, как их выскребает мать. У каждой группы макак имеется свой способ разделки плодов, слегка отличающийся от остальных, и молодняк всегда старательно копирует движения старших. Приматы — прирожденные конформисты. При этом они не только с готовностью копируют других, но и сами любят оказываться объектом для подражания. В ходе эксперимента капуцину выдали пластиковый мячик, и один из исследователей копировал всё, что испытуемый с этим мячиком проделывал — бросал, сидел на нем, швырял об стену, — а второй никак испытуемому не подражал. Под конец эксперимента капуцин явно предпочитал подражателя его напарнику. В другом похожем исследовании человеческим подросткам, идущим на свидание, было велено зеркально копировать каждое заметное движение своего спутника или спутницы — взять стакан, облокотиться на стол, почесать в затылке. Подражатели, по отзывам спутников, вызвали больше симпатии, чем те, кто подстраиваться и имитировать не пытался. Сами они не догадывались, откуда такая разница во впечатлениях, но, судя по всему, на каком-то глубинном уровне мы расцениваем подражание как комплимент.

Этот механизм легко пронаблюдать в действии, когда рядом кто-то зевает. Удержаться и не зевнуть самому почти невозможно. Я бывал на лекциях о зевоте (с мудреными терминами вроде «пандикуляции»), на которых слушатели зевали всё время, почти не переставая. Заразительность зевания тесно связана с эмпатией, судя по тому, что у наиболее склонных зевать за компанию высокий уровень эмпатии отмечается и в других случаях, и по тому, что женщины, у которых показатели эмпатии в среднем выше, чем у мужчин, также более восприимчивы к чужой зевоте. И наоборот, на детей с дефицитом эмпатии — например, при расстройствах аутистического спектра — чужая зевота зачастую не действует совсем. Эти сведения послужили отправной точкой для многочисленных исследований, призванных выяснить, как и когда мы «заражаемся» зевотой и есть ли что-то подобное у других животных. Теперь мы знаем, что на человеческую зевоту могут откликаться собаки и лошади — причем собакам достаточно даже просто услышать зевок хозяина — и что у обезьян зевота часто захватывает всю группу.

Мы научили наших шимпанзе смотреть айпод одним глазом через отверстие в дне уложенного на бок ведра. Так мы получили возможность отслеживать индивидуальную реакцию на видеокадры с зевающими обезьянами. Едва увидев их, испытуемые сразу начинали зевать во весь рот — но только в тех случаях, когда лично знали возникающих на экране. На незнакомцев они не реагировали. А значит, им недостаточно увидеть открывающуюся и закрывающуюся в зевке пасть — нужна самоидентификация с зевающей обезьяной на видео. Такая же важность единения отмечается и у людей. Как показали скрытые полевые исследования в ресторанах, на вокзалах и в приемных, если зевнет стоящая рядом с наблюдаемым жена, он тоже зевнет. Но если зевнет стоящий рядом посторонний человек, наблюдаемый останется безучастным. Чем больше у нас общего с другими и чем они нам ближе, тем сильнее эмпатическая реакция.

ФРАНС ДЕ ВААЛЬ
Источник