ВНИМАНИЮ АВТОРОВ И ЧИТАТЕЛЕЙ САЙТА KONTINENT.ORG!

Литературно-художественный альманах "Новый Континент" после усовершенствования переехал на новый адрес - www.nkontinent.com

Начиная с 18 июля 2018 г., новые публикации будут публиковаться на новой современной платформе.

Дорогие авторы, Вы сможете найти любые публикации прошлых лет как на старом сайте (kontinent.org), который не прекращает своей работы, но меняет направленность и тематику, так и на новом.

ДО НОВЫХ ВСТРЕЧ И В ДОБРЫЙ СОВМЕСТНЫЙ ПУТЬ!

Илья Абель | Женские verbatimы. Спектакль «Гардения»

Вряд ли есть смысл специально и подробно доказывать, что женщина, благодаря исключительности своей природы и своего предназначения, острее и точнее реагирует на то, что происходит с нею самой , с ее близкими, в том социуме, в котором она и ее родные живут. Потому и очевидно, что в основе литературы и искусства прежде всего выявлены, как правило, судьбы именно женщин, в их характерности, трагичности, неординарности и при том резонансе, который связан для читателя, зрителя с открытой ему истории конкретной женщины, что и выявляет произведение искусства. Это своеобразный камертон общественной жизни, то, что в собранном, порой жестком и трагичном виде, передает данное время и его особенность в сравнении с тем, что было до того и будет после того.

Потому так и поучительны семейные истории. Особенно тогда, когда центром их становится исключительно женщина. Тем более и прежде всего как раз тогда, когда сами женщины в образах своих героинь рассказывают о том, что может тронуть и душу, и сердце зрителей. Например, так, как это случилось со спектаклем «Гардения» польского автора Эльжбеты Хованец ( русский текст Ирины Адельгейм).

Переводные экскурсы

2. Жить по-людски

Спектакль «Гардения» идет в Московском театре имени Пушкина десятый месяц ( его премьера состоялась в начале мая 2017 года). Но играется так, как будто бы присутствуешь на премьерном показе: легко, раскованно, просто и , так только кажется, почти безыскусно. Изумительная театральность сосуществования в камерном во всех смыслах пространстве Малой сцены столичного театра настолько органична и доверительно представлена зрителям, что, замечая , воспринимаешь ее как само собой разумеющееся условие рассказа о жизни четырех поколений женщин одной польской семьи — с предвоенного времени и почти до наших дней ( на белом экране задника появляются даты, которые , как главки прозаического произведения, начинают рассказ о том, что стало с его героями через десятилетия; и вот последней цифрой был год 2007-й, но ясно, что повествование о том, как справляются со своими несчастьями, с бытовыми и житейскими неурядицами эти пани, на этой дате явно не останавливается.)

Все начинается вроде счастливо. Женщина 1 ( Александра Урсуляк, играющая бабушку) вспоминает, что предшествовало ее свадьбе с офицером. А женщина 4, ее правнучка в исполнении Натальи Рева- Рядинской, говорит о том, что , несмотря на все перипетии бед и лишений, разочарований и потерь, в ее -то жизни все складывается хорошо. У нее отличное образование, хорошая работа, она довольна жизнью, поскольку у нее есть и друг. Только вот женится он не спешит, хотя женщина 4 беременна. И , как выясняется, ждет девочку, то есть, женская история получит продолжение в следующем поколении, вобрав в свою наследственность и душевную память все то, что было с бабушкой, ее дочерью (Анастасия Лебедева, играющая женщину 2), ее дочерью (Эльмира Мирэль, исполняющая роль Женщины 3). Все, что пережили представительницы четырех поколений одной семьи, станет настоящим и будущим той, которая еще должна появиться на свет. При том, что уже ее рождению предшествует некоторая роковая предопределенность — неизвестно ведь, захочет ее отец стать таковым официально и на самом деле.

Тут важно уточнить, что женщинам, какими их описала Эльжбета Хованец и открыл зрительскому вниманию режиссер Семен Серзин, фатально, можно сказать, не везет. Или, вернее, они не умели удержать собственное счастье.

Бабушка хотела выйти за польского офицера, но росла в небогатой семье. Ей с устройством свадьбы помогли соседи-евреи, но продолжалось это не слишком долго — ее счастливое бытие в замужестве. В Польшу, и, конечно же, в родной город Бабушки, Краков, пришли фашисты. Потенциальный муж бабушки стал подпольщиком, а она выполняла специфические поручения, которые однажды привели к беременности от эсэсовца.( Что не помешало ей, заметим, потому, уже много позже окончания той войны получить за антифашисткую деятельность почетную награду).

И по свойству своего характера, и из-за любви к красивой жизни, а потом — вследствие ее или из-за расставания с мужем — из-за алкоголизма, привели к ее дальнейшему одиночеству. Что отнюдь не скрашивало присутствие рядом близкого человека( более того, родную дочь бабушка не любила настолько, что не только с подросткового возраста навязала ей взрослые заботы о доме с жесткой расправой за неисполнение обязанностей, но и относилась к ней с ненавистью; то ли из-за того, что видела в ней постоянный упрек в легкомысленном поведении в молодости, то ли от того, что родила ее от человека, которого не могла любить и бывшего врагом, нелюдем.)

Надо сказать, что дочь отвечала ей в смысле неприязни взаимностью. Но, будучи не по годам серьезной, практичной и самостоятельной, рано вышла замуж за того, кто попался под руку. Особой радости от семейного бытования она не испытывала, но родила дочь. Муж же все время болел и денег домой особенно не приносил, хотя все же как-то пытался работать. Так что, дочери бабушки пришлось заботится потом и о ней, и о муже, и о своей дочери, сто сделало ее злее, напористее и уверенной в постоянной личной правоте.

Она тоже родила дочь, которую пыталась воспитывать строго. И все бы ничего, если бы ни влияние бабушки, которая иногда оставалась с нею, если ее матери нужно было уходить по делам. (Что это было за воспитание, можно судить по сценке, когда бабушка учит внучку играть в карты, естественно, обыгрывает ее, забирает отложенные той денежки, а затем пропивает их на глазах у знакомых и незнакомых людей.)

Естественно, что к бабушке ее дочь относилась с резкостью недолюбленного человека. А, поскольку, все в доме и не только было на ней, на ту, что родила сама, у нее тем более не оставалось ни времени, ни сил. В конце концов , урок бабушки пошел ей на пользу ( в обратном смысле) : деньги, что она скопила — тысячу злотых и еще то, что мать откладывала на переезд на другую квартиру, она заплатила молодому человеку, чтобы он переспал с ней. В положенный срок она родила снова дочку, не уделяя ни ей, ни мужу внимания, проводя время в гулянках и запоях. Но вот внучка бабушки неожиданно для всех или наперекор всем и всему — людям и обстоятельствам — выросла вполне приличной, ответственной и думающей о будущем современной девушкой. Да все бы ничего, только опять выходит, что с замужеством что-то не клеится. Не получается, чтобы было как у людей — с церемонией в костеле, со словами ксендза, с ветками гардении ( растения, которое символично дало название спектаклю — будучи , в том числе и декоративным, оно требует очень тщательного ухода, что сравнимо с тем, как мужчины относились к женщинам, которые буквально рассказали через воспоминания о том, чем была до сего момента их не слишком счастливая жизнь).

Но все же правнучка выбилась в люди. И ,наверное, это семейное качество — несмотря ни на что справляться с трудностями, бороться с неприятностями всегда и рассчитывая только на собственные силы, чтобы жить не хуже других.

И это при условии, что каждая из четырех женщин — с характером. Бабушка с харизмой светской дамы, вся в ощущении праздника и возможной по силам и средствам радости в буднях. Ее дочь — напористая, непреклонная, с принципами и самоуверенностью. Ее дочь , похожая на бабушку некоторым легкомыслием, но и элегантностью, практицизмом в мать. И такая же безалаберная, как бабушка. И самая младшая — дисциплинированная, делающая себя сама в европейско-американском смысле слова, но не лишенная некоторого романтизма своей прабабушки теперь, милая и тихая девушка-женщина.

Не только родственными чувствами поэтому, а и тем, что есть не предопределенность даже, а передающееся из поколения чувство дискомфорта житейского и желание справиться с ним, преодолеть его — всем этим связаны четыре одиноких по разным причинам женщин в то единство, которое объединяет их в единое целое. Они одиноки по сути своей, имея мужей или нет, поскольку и тогда, когда рассчитывают лишь на себя, усилия и средства, и тогда, когда рядом с ними мужчина — муж или сожитель, что получается чуть ли ни одно и то же — они ждут любви, надеются на нее, стремятся к ней в меру того, как понимают ее и суть женского предназначения. Поэтому заданное будто изначально, одиночество, как бы полнейшее отсутствие выхода из житейских проблем, попытки не думать о них, каждой жить в удовольствие и на благо лишь эго — примиряют их в непростых, почти постоянно трагических, на грани скандала, упреков и размолвок сосуществования. Как это ни странно, именно в нем оказалось для них их счастье, то, что кажется им нормой и обычной правильной с их точки зрения и по мнению соседей, того круга, который для них приоритетен, жизнью.

Казалось бы, час с небольшим на глазах у зрителей Малой сцены развертываются, обозначаются без прикрас и попыток как-то их обойти, реальные драмы. Но при всем этом спектакль «Гардения» получился оптимистичным, порой даже немного комичным, естественно, с трагическим оттенком, в чем-то даже воодушевленным. Наверное, потому, что раскрывая то, что было для каждой из женщин прошлым, стало настоящим и имеет перспективу в будущем — далеком или нет, как получится- они освобождаются от неприятного, прощаются с ним, естественно, не забывая того, что было. Прежде всего, что при всех их разногласиях — они женщины, они — близкие люди. И им вместе легче от того, скажем, что могут , когда потребуется, выслушав упреки, получить помощь от старших среди них. Или — наоборот, от младших.

И очень характерно, что , сидя за столом, который стал концептом декорации спектакля «Гардения» и символом путь не во всем устроенного, но дома, как и четыре одинаковых стула, они в поют фрагмент «Mama» из Богемской рапсодии группы «Куин». И шлягер со значащим для каждой названием, пропетый а капелла настолько слаженно, что душа радуется, и есть суть того, о чем Семен Серзин поставил спектакль «Гардения» – о том, что нужно дорожить теми, кто рядом. Как минимум, конечно, если не складываются более теплые или дружелюбные отношения.

Этот номер, который исполняют сидящие за столом и смотрящие в зал женщины, с воодушевлением, чисто, от души, с полной отдачей — почти эстрадный, если был бы столь эффектно и оправданно театральным, элегантно и стильно завершившим то, что придумал и осуществил питерский режиссер молодого поколения Семен Серзин.

А начался спектакль «Гардения» доверительной интонацией. Александра Урсуляк, Анастасия Лебедева, Эльмира Мирэль, Наталья Рева-Рядинская ( каждая представленная к тому же точным костюмом, подчеркивающем характерность, существо играемого образа — художник по костюмам Павла Никитина) , вышли на авансцену, что практически иллюзия в таком небольшом зале, расположились на стульях, и стали рассказывать историю из жизни. По- актерски, но все же близко к жанру verbatim. И сразу не было понятно, почему в спектакле, переведенном с польского — московские реалии в любой дотошности описанных ситуаций и подробностей.

На самом деле и это было прологом к спектаклю, и уже начавшимся спектаклям, и реальными историями из детских воспоминаний каждой из героинь его. То есть, личным, преобразованном в театральное. Почему-то все они, рассказы казались конфликтов с матерями ( только Эльмира Мирэль заметила, что у нее были проблемы с отцом, потому она и не будет ничего рассказывать про мать). Почему-то они происходили именно зимой. И почему-то завершались конфликтом с близким человеком. Анастасия Лебедева, отнюдь не по старшинству в рамках субординации героинь спектакля, говорила, как мать ее, работавшая на нескольких работах, пришла в школу на родительское собрание. А после него ударила дочь за вранье, за неуспеваемость в учебе. Александра Урсуляк нашла нужным упомянуть, как со своими матерью и бабушкой ездила на другой конец города, чтобы попасть на прием к знакомому старшим женщинам ее семьи врачу женской консультации. А Наталья Рева-Рядинская пожалела мать, врача по образованию и призванию, скорее всего, которая страдала от постоянных простуд дочери и старалась уберечь ее от заболеваний, и получалось — от детства, обычных радостей раннего возраста.

Потом все четверо занимают место в разных частях сценической площадки. И спектакль, основанный на тексте Эльжбеты Хованец, начинается как бы со второй попытки, хотя уже и разговоры по душам между собой и для зрителей уже таковым были изначально. Прежде всего потому, что режиссер вмести с артистками выбрал из их детского мировосприятия то, что описывало конфликт, и то, что тщательно и точно соответствовало тому, что четыре женщины выбирали по крупицам и важным моментам из прожитого.

Так закономерно и деликатно задан был Семеном Серзиным ракурс спектакля «Гардения» – дистанция настоящего с тем, что когда-то таковым для каждой из героинь таковым являлось.

Ракурс стал здесь одновременно и приемом, эффектным и ясным в каждой своей детали.

На протяжении лаконичного по времени, однако, содержательного и емкого по смыслу и подтексту спектакля, каждая из участниц ее подходила на авансцену. И в микрофон, опять же, как на эстраде, сообщала то, что считала самым необходимым из того, что случалось с нею когда-то, очень давно. Или совсем недавно.

На актрис в этот момент была направлена камера. И их рассказ дублировался , укрупненным изображением, на белом экране задника. Получалась снова дистанция между тем, что сказано было в зал, и тем, что возникало , как отражение слов , чувств, и мыслей. Крупный план лиц не мешал игре, поскольку создалось впечатление, что игры вроде бы и не было тут, хотя, несомненно, она не могла не быть в театральном спектакле. Но настолько мягко выраженная, настолько естественная в мимике, в интонациях, что становилась явным продолжением тех историй, которые до того четыре женщины обращали в зал, говоря о том, что было именно с ними. Вне сцены и в реальности.

Подобная сценичность создавала многозначный и конкретный эффект присутствия. И артисток, и зрителей. Когда видишь и слышишь ту, которая рядом стоит с сидящими зрителями и ее же на экране, то образ не двоится, а приобретает особую полноту и выразительность.

Это оказалось убедительным еще и потому, что напомнило польское кино послевоенного времени. Как правило, черно-белое, даже тогда, когда снималось на цветной пленке. И потому, что краски там воспринимались, как блеклые, и потому, что чаще всего польские фильмы печальны каким-то внутренним ощущением боли и страдания. Но не только проецирование монологов актрис придает спектаклю «Гардения» нужный в разумных пределах национальный колорит. Это и песня Ежи Петерсбурского ( его фамилия записывается и иначе на русский лад) « Последнее воскресенье», печальное объяснение того, почему молодой человек не может смириться с тем, что любимая им девушка предпочла другого. Сама по себе песня, известная в России как танго «Утомленное солнце» удивительно развивала и лейтмотив судеб женщин, по воле обстоятельств и жизненным убеждениям не обретших подлинного счастья. А кроме того, сопровождая спектакль подробность, намеком на национальный колорит, упрочивала соединение личного для актрис и тем, что сказано в произведении Эльжбеты Хованец, где и биография композитора, автора музыки также приобрела знаковый и входящий выразительным нюансом , оттенком момент в плоть и ткань этого спектакля.

Несомненно гениальный питерский педагог Фильштинский, которому в прошлом году исполнилось 80 лет, в передаче «Ближний круг» канала «Культура» ( ведущий Анатолий Малкин), говорил в сердцах и, вероятно, не без сожаления, что в Москве не умеют ставить спектакли. Имея в виду, скорее всего, что в его понимании , в том, что хотел воплотить на театре Станиславский, театральная постановка не есть иллюстрация какого-то прозаического или драматического по природе своей текста, а некое обживание, воплощение его по законам театра. И ничего другого.

Семен Серзин, поставивший в Московском театре имени Пушкина «Гардению» и еще один спектакль, который, появившись ранее, мог бы претендовать на всероссийскую театральную премию «Золотая маска», представил столичному зрителю то, что есть настоящий театр. Искренний, профессиональный, наполненный образами и реалиями, безукоризненный по форме, которая с поразительным мастерством передает содержание взятого для интерпретации литературного произведения.

Здесь достаточно женщине 2 ритмично стучать по столу, сидя напротив женщины 1, как ясно, что перед нами поезд Краков-Гданьск, а стол, за которым сидят две женщины, выказывая в общении заведомое недовольство друг другом — его вагон. Женщина 2 передает женщине 3, а та женщине 4, как эстафету — красную, резковато даже красную вязанную шапочку. И , только надев ее, каждая потом начинает вспоминать о житье-бытье, стоя перед микрофоном. Это отнюдь не сказочка про Красную шапочку ( или , в оригинале — берет) получается, хотя там тоже про бабушку, маму и внучку. А про некий символ эстафету, передающийся от одной другой раз за разом, как общая боль, роковая предрасположенность к горю и бедам.

Таким примечательных, совершенно обиходных и театральных по сути подробностей в «Гардении» много, если не сказать, что весь спектакль , поставленный как бы на одном дыхании Семеном Серзиным, и есть такая подробность, то, что дает всем героиням его силы и уверенность в том, что любым неприятностям и препятствиям можно противостоять — вместе или по отдельгности. Но лучше все-таки вместе, чтобы не быть до конца одинокой и неприкаянной душевно при видимости благополучия, хотя бы номинального и понятного другим, общественному мнению, которое как-то, хотя и по-разному, влияет на мировосприятие каждой из героинь «Гардении».

Будучи переводным по сути своей, этот лаконичный, добрый и чуткий к чувствам людей спектакль, представляется высказыванием интернациональным. Опираясь на горькую историю Польши, в том числе и в двадцатом веке, сохраняя подробности в качестве местного колорита, он ведет речь о том, что интернационально, что понятно , будучи повествованием о стремлении к идеалу, об утратах , в том числе, и в духовном плане. Он о том, что понятно в переводе настолько, что кажется аутентичным, доступным при такой театрально рефрексирующей аргументации, в подобном прочтении, которое воспринимается как оригинальное переложение чужого опыта на язык другого народа. Оставаясь самобытным в деталях, наднациональным по сущности и драматичности своей, тем, что не может остаться без встречной волны приятия и сопереживания со стороны зрителей.

  • https://www.facebook.com/app_scoped_user_id/10209252959680439/ Elmira Abdurakhmanova

    Уважаемый Илья! Мой комментарий относится к этой цитате из Вашей статьи: “..только Эльмира Мирэль заметила, что у нее были проблемы с отцом, потому она и не будет ничего рассказывать про мать.”..Я никогда не говорила и не говорю этого в спектакле “Гардения” (ни где бы то ни было ещё!) Такое замечание , было бы абсолютной ложью. Приглашаю посетить спектакль ещё раз и внимательно послушать текст. С уважением, Эльмира Мирэль. (Abdurakhmanova)