ВНИМАНИЮ АВТОРОВ И ЧИТАТЕЛЕЙ САЙТА KONTINENT.ORG!

Литературно-художественный альманах "Новый Континент" после усовершенствования переехал на новый адрес - www.nkontinent.com

Начиная с 18 июля 2018 г., новые публикации будут публиковаться на новой современной платформе.

Дорогие авторы, Вы сможете найти любые публикации прошлых лет как на старом сайте (kontinent.org), который не прекращает своей работы, но меняет направленность и тематику, так и на новом.

ДО НОВЫХ ВСТРЕЧ И В ДОБРЫЙ СОВМЕСТНЫЙ ПУТЬ!

Главная / ПРОИЗВЕДЕНИЯ / Анна Розенблат | Город и годы

Анна Розенблат | Город и годы

Анна Розенблат
Анна Розенблат

Об авторе

Художница с юных лет. Позади — художественное училище на Украине, колледж в Хайфе, множество частных и групповых выставок в городах Израиля и за рубежом. Сегодня живу в городе Нетания, преподаю живопись и графический рисунок, работаю с галереями в Яффо, Цфате, Венеции, Нью-Йорке и продолжаю писать жизнеутверждающие картины, призванные дарить радость. Дружу со словом, пишу небольшие эссе и очерки о путешествиях.

ГОРОД И ГОДЫ

Я родилась в очень красивом «эклектическом» западном городе, который строили австрийцы при Франце Йозефе до 1918 года. Потом румыны добавили к нему лаконичный, но элегантный «баухауз». A с сорокового года советские освободители отвели великолепные католические костелы и православные церкви под склады , которыми управляли некие «отцы» Лифшицы.

К изначальному архитектурному великолепию города добавили массу рабочих домов-вагонов, хрущёвских пятиэтажек и водрузили бронзовый памятник Ленину на бывшей ратушной площади, который протянутой рукой указывал на общественный туалет как бы говоря: «Пгавильным путём идёте, товагищи!»

K тому времени, когда я родилась, город уже , казалось, не помнил другой власти, кроме советской. Но не так было в нашей семье.

Братья и сёстры моего отца Ульриха тоже носили австрийские имена Рудольф, Норберт , Гермaн, Альберт, Регина, Роза, Клара… Они были пунктуальны, знaли точно, сколько граммов творога надо принять внутрь на завтрак и сколько времени необходимо уделить на «шпацирунг». Они все читали немецкую литературу в подлиннике, слушали оперную музыку, а в переполненных совковых троллейбусах очень громко говорили по-немецки, будучи уверенными, что это, в отличие от идыш, «бон тон», что всякий раз заставляло меня «пунцевать» публично .

Моя мама родилась в Бухаресте. Родители её держали парикмахерскую в бедном районе румынской столицы. От бабушки мне достались горящие глаза, хлебосольность, заботливость обо всех. А от деда, которого из-за войны так и не узнала, я унаследовала артистическую натуру. Правда, у него это выражалось в театральных способностях и оперном пении.

В сороковом году этот мой дед, рыжеволосый и добрый Генрих, мечтающий о «социалистическом рае», перевёз семью из Бухареста на Буковину, уже ставшую советской. Там очень скоро застала их война, а мама моя, совсем юная, убегая под бомбёжками от немцев, оказалась одна, практически без русского языка, в Tашкенте, в общаге при текстильном техникуме, где едва не умерла от тифа.

Кроме языка, который она освоила быстро и без акцента, она ещё усвоила и правила «общежития» — в лучшем его понимании. Это когда по-настоящему «один за всех». Kогда все, кто в твоём радиусе — твои близкие, за которых ты отвечаешь. Когда любовь бескорыстна, и доброжелательность не наигранна. Kогда выполнение обещанного — это дело чести. Kогда меркантильность твоих замыслов должна быть оскорбительна прежде всего для тебя самого.

И вот такая мама досталась мне, передала мне свои ценности по генетическому коду и научила никогда не стесняться щедрости души и дарить добрые чувства, согревая жизнь других. Я росла в светлой атмосфере любви, преданности и доброго юмора, которым бог никого не обидел в нашей семье.

Без объятия и поцелуя никто не уходил в школу или на работу, не ложился спать.

Мой папа, да святится память его, будучи спокойным несловоохотливым, но глубоким и страстным человеком, открыл для меня красоту природы, больших мастеров кисти, и говорил, что «Болеро» Равеля напоминает ему картины Гогена.

Думаю, что в каждой женщине, которую он обмерял лентой перед раскроем ткани для пальто, он видел Венеру. А маму до последнего своего дня, до января 2000 года, называл «девочка».

Каждый год мы отдыхали в Карпатах. Впоследствии, после школы, я и училась в этих же местах, где горы осенью встают перед тобой в огненном многоцветьи, зимой усмирены холодной графикой, а летом поражают несметным числом оттенков зеленого цвета. Тоска по этим местам невосполнима: сегодня Верхняя Галилея, напоминающая Карпаты – это моё место в Израиле.

Я помню себя в семилетнем возрасте там, в горах. Как завороженная, стояла я перед бьющим из скалы родником, радужно сверкающем на солнце… И уже тогда я знала точно, что ни один драгоценный камень, с его огранкой и бликами, не станет для меня привлекательней этой божественной лучистой красоты.

Pисующей девочкой я помню себя чётко в три с половиной года, когда мама уехала на неделю покупать мне братика. В блокнотах, сшитых для меня из желтоватой бумаги, я изображала витрины магазинов с нарядными младенцами, перевязанными лентой с пышным бантом.

И с тех пор я с карандашом не расстаюсь. Правда, под прессом культурного слоя папиной родни, я пыталась обучаться немецкому языку, который не терпела.

А также заставляла себя ходить в группу классического балета, где стареющие бывшие балерины, уже больше похожие на грифов, нежели на лебедей, на нас, восьмилетних, орали и прививали комплексы, называя наши маленькие ножки «колбасами».

Но вершиной моих мук оказались уроки музыки, для чего в дом, вернее, в проходную «залу», в которой жили до 1966-го года мы вчетвером, втащили поблекший и протухший старый рояль, купленный в старой полуподвальной квартире у двух перепуганных, прижатых друг к другу старушек, для которых время остановилось ещё в 19-том веке.

Рояль пах тем светом. От занятий мне становилось дурно. Мне мерили температуру и меняли учителей, хлопающих по моим пальцам в неверном изгибе. Я смотрела не на ноты, а на стрелки часов, которые не двигались почему-то.

После невиртуозно и страдальчески исполненного ради папы «Танца маленьких лебедей» надо мной сжалились, поняв бесперспективность тетушкиных амбиций насчет моего музицирования. И вот тогда (о,счастье!) вынесли, наконец, этот злосчастный тухлый рояль из нашего жизненного пространства за треть его первоначальной цены.

А в одиннадцать лет завели меня, наконец, в изостудию, где я выдохнула: «МОЁ!…»

Анна Розенблат

Проностальгировано и нарисовано в 2010 г.

Иллюстрация автора