 |
Введите ваш e-mail: OK |
 11 марта 2010 |
 |
|
||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
|
|
ВСЕ МУЗЫ В ГОСТИ БУДУТ К НАМ ОЛЕГ БЛАЖКО
«НОЧЬ НЕ ТА, И МЫ НЕ ТЕ…» Родился 12 декабря 1966 г. в небольшом сибирском городке (г. Искитим, Новосибирской обл.), в раннем детстве переехал жить в Украину. Жил в г. Кривой Рог, весной 2005 г. переехал в Киев, где и живу теперь постоянно. По профессии – художник. «Стихи начал писать, совершенно неожиданно для себя, летом 2004 года. До этого ни о чём таком и не помышлял. Зато теперь не могу без этого обходиться», – признается Олег. Публиковался в журнале «Терра Нова» (Сан-Франциско) и газете «Отражение» (Донецк). От составителя. Творчество Олега Блажко вводят читателя в сложный, противоречивый и трагический мир. Неожиданные образы, аллюзии и ассоциации, как бы почерпнутые из подсознания, ставят стихи Олега (я сказал бы, скорее баллады или маленькие поэмы) на завораживающую грань сюрреализма, нигде, впрочем, не переступая ее. При этом в них нет места вычурности или эпатажа – только отчаянное, на пределе сил, и нервов стремление средствами поэзии разобраться в шабаше, творящемся в современной действительности. 80 лет назад В.Маяковский писал:«Для веселия планета наша мало оборудована». Интересно, что он сказал бы сегодня. Ян Торчинский КРАСНАЯ СТЕНА Барабанит дождь в ночи, окна в каплях – связках бус, на губах опять горчит табака привычный вкус. У стены приткнулась ель, не разобрана кровать – не уснуть, не лечь в постель... Да и, в общем, – наплевать. За окном бежит вода, замывая алый след, год промчался – не беда, а беда, что новых нет – возвращаясь, всякий раз воскресает молодым... Здесь оценивают газ, там – оценивают Крым. Снова происки врагов независимости стран, стук тяжёлых сапогов о паркет: «Но пассаран!» Я давно не вижу лиц, и не слышу слова «брат», в суете передовиц, где под тусклый звон наград объявляет новый круг карусель телепрограмм – вместо дружественных рук фронтовую сотню грамм. Расскажи мне, славянин, что в России – хорошо. Что не плющат души в блин, не стирают в порошок. У таможенных дверей год прошёл его не жаль. Жаль, что делят: тот – еврей, я – хохол, а ты – москаль. Пустозвонная река топит утренний эфир, и проблема языка, поистёртая до дыр, прижимает день к стене, и, зверея, входит в раж – на войне, как на войне. Кто не с нами – тот не наш. А не наш, так значит – враг… но никто не будет сметь диктовать мне, что и как, и кому, я стану петь. Расскажи мне, как в снегу тонет сонная тайга. Я приехать не могу, я в бессмысленных бегах от Сибири, только вот – сердце рвётся пополам, половинка здесь живёт, а вторая где-то там. Половине снится лес, свет вечернего костра, а вторая сдохнет без ленты вещего Днепра. Я сто лет не видел гор и на ветках снегирей, загнан в пыльный коридор мира запертых дверей. Расскажи мне, чем больны наши головы с тобой, от безумной тишины – только выпить за покой, водка – горькая полынь, а душа – нательный крест... Спит твой дед, пройдя Хатынь, спит и мой, увидев Брест. Ты в той жизни был живой, да и я тогда был жив, хоронил нас под Москвой на двоих один разрыв, не осталось ни хрена – пограничные столбы и кирпичная стена, чтобы мы разбили лбы. Та стена красна, как флаг, и бела как первый снег, там и здесь – один бардак, и по кругу вечный бег. Барабанит дождь в окно, ночь взошла на пьедестал. Мне не спится. Мне – темно. Я там что-то потерял, в том загадочном году, он отныне – «прошлый год», память пляшет под дуду бесов топей и болот, что наигрывают вальс, вдохновенен их кураж: – Предъявите аусвайс! – Предъявите свой багаж! И стоит, как монумент, на могиле у славян наш родной, всеобщий мент – как обычно в стельку пьян. Ковш баланды и чифирь – мир давно полублатной... Расскажи мне про Сибирь. Мне не видно за стеной. ...Барабанит дождь в ночи, окна в каплях – связках бус, на губах опять горчит табака привычный вкус... ...Барабанит в окна дождь... Барабанит в окна дождь... ...Барабанит в окна... ...Барабанит... РЕКА «…– Слушай беззвучие,– говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами,– слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, – тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи». М.Булгаков «Мастер и Маргарита» 1. Государыня-река, скалы да овраги, ночью леших голоса, скоморохи днём, то ли душу рвать строкой над листом бумаги, то ли бросить – да гори всё оно огнём... Ладил мастер, золотил купола для храма, выметали из избы перед Пасхой сор, как на всенощную шли во боярах хамы – встал на месте куполов постоялый двор. 2. Где-то там, за лесом дальним, за хрустальною рекою, светит холодно-печально город вечного покоя, как алмаз лежит на блюде золотистого восхода. Всё, что было, всё, что будет, переменчивость погоды, переменчивость традиций и устойчивость безумий, то, что явь и то, что снится... всё сосчитано и в сумме – ничего. На каждый пряник по кнуту. Весы застыли. А несчастный пыльный странник всё отсчитывает мили, и надеется на чудо, ищет светлую обитель, где его приветит Будда, Магомет или Спаситель, и, дойдя до стен устало, и, любуясь куполами, вдруг поймёт – здесь лишь начало, цель – за дальними горами, где-то там, за лесом чёрным – семь смертей, жара и холод, быть то ангелом, то чёртом, а в конце найти свой город и, впитав его глазами, осознать в немом бессилье – бесконечность под ногами. Пыль да камни... Вёрсты... Мили... 3. Государыня-река, дальний путь в тумане, отольётся ль в серебро горькая беда, быть юродивым – бродить без гроша в кармане, а податься в мудрецы – сдохнуть от стыда. Тихо в Царствии Отца, званых слишком мало, измельчал народ совсем – выбор небогат, повелось в Великий Пост – склоки да скандалы, одинаковы давно светлый рай и ад. 4. Где-то там, за лесом поле, выжигает солнце силы, на рубахе грязной солью жизнь у смерти проступила, отпечатан в роговице, изменившей цвет на серый, след души, что взмыла птицей, за растаявшею верой, за чертой корявых истин, в полусне бредовой яви ветер кармы гонит листья, и скрипит чуть слышно гравий по дорожке прямо к дому, что стоит плющом увитый, где до странности знакомо слышен голос Маргариты, где – что было, то сгорело, и пойдут столетья сонно – то заглянет Азазелло, то заедет Абадонна. К дому ближе – и яснее, и тревожней радость встречи... Пустота... И небо рдеет от заката. Лезет вечер между скалами и мажет, как плохой художник кистью, небо угольною сажей. Ветер кармы гонит листья... И мелькнула ночь. Пропала. Снова дом в конце дороги... Ближе... ближе и... сначала... Мне бы яду... Боги... Боги... 5. Государыня-река, долгая дорога, путь вдоль сонных берегов – предопределён, от сумы рукой подать нищим до острога, а из княжеских палат – к Богу на поклон. Ладил мастер купола, не жалея злата, колокольный перезвон славил божий свет, только смотрит и молчит – никого здесь нет. ПЪЯНЫЙ АНГЕЛ ...И было так, что вечер пал, и утонул в ночной прохладе. Мы начинали карнавал. А на заброшенной эстраде крутили древнее кино фигуры в серых балахонах, в домах окрестных на балконы, тянуть игристое вино садились зрители без глаз, в очередной попытке видеть... Но кончен фильм. Экран погас. Сюжет о мёртвой Атлантиде не дал ни сердцу, ни уму, ни капли веры в зримость света. У тамады в руке беретта, он, сам не зная почему, ведёт внеплановый отстрел гостей на свадьбе запоздалой... Жених в углу – белей, чем мел, невеста только что сбежала и отдалась слепой тоске на полдороге до Парижа, откуда – проще, легче, ближе подвесить жизнь на волоске. ...и перерезать шнур звонка, и запереть в мансарде ставни, и снова бледная рука выводит мелочи о главном на свежебеленном холсте, где всё ещё – намёк эскиза, попытка броситься с карниза... ...Но ночь не та и мы не те... ...И я, ушедший навсегда, свой берег видел в мониторах, как на него неслась вода – не исключаю то, что скоро наш город в щепки разнесёт, его спасать – труда не стоит, эпикуреец или стоик – и ты, и я – давно не в счёт... ...Моё ли место в том ряду, где пьяный ангел ждёт депешу, с приказом – смертью на беду идти нам, конным или пешим, по хрупким вражеским костям, по пеплу выжженных селений, несовпаденье откровений добавит шарма новостям, в которых – вечер, как обвал на амбразуру пулемёта – день слишком долго поливал свинцом чудес штрафную роту, куда я сослан был навек за несогласие с Всевышним, но, оказавшись в списках лишним, родился вновь как человек... ...И билось тело на столе в пустой тоске предназначенья, и застывало в хрустале рубином винное терпенье, и всё фальшивил наглый бас, а тенор матом крыл к финалу, и чья-то тень потом сказала, что нужно срочно и сейчас любить и нежить наших дам в потёмках ямы оркестровой, и по расплющенным ушам прошлось катком немое слово о свежеструганной любви, в которой тесно, но спокойно, проходят будничные войны под заклинанье: «Се ля ви», под бутафорский звон наград, прибитых к черепу гвоздями, вовсю старается де Сад – как наркотой, накачан снами, о том – что я и ты, и мы – живём в бреду и, умирая, давно зарыты у сарая в начале будущей зимы... ГЕОМЕТРИЯ ДЕПРЕССИИ Про всё забыть. Напиться. Молча. Чтоб даже мыслей – никаких. Чтобы делить с тоскою волчьей ночь, что осталась на двоих. Смотреть в окно. На лунном диске не раз, не два я видел сам – стоят кресты и обелиски ещё пока живущим. Нам. Издалека невнятно, глухо бормочут лунные попы: – Пускай земля вам будет пухом... ...а мы несёмся вдоль тропы, и лес закончится обрывом, плевать на кровь разбитых лап, сегодня мы умрём красиво, сегодня каждый – стар и слаб. И ни единой нет причины жить дальше... знать бы хоть одну... Искали как-то ночью длинной, а после – выли на луну. Да вожака задрали в клочья, хоть он ни в чём не виноват... Про всё забыть. Напиться молча. Давно над городом закат сгорел и сгинул за домами, сгорел и сгинул без следа, идёт молебен в Лунном Храме, и с алтаря течёт вода, в ней прихожане по колено стоят и думают о том, что всё на свете неизменно, весь этот свет – большой дурдом. И в нём открыты настежь двери – входи, кто скорбен головой... ...Гребцы однажды на галере вопрос решали половой – не обошлось без выяснений, не обошлось без личных драм, но всё же был всеобщим мненьем причислен боцман к списку дам. И под прицельным солнцем юга, под плеск задумчивой волны, велел конвой любить друг друга, поскольку все – душой юны. И, побывав во многих рейдах, переселяясь в мир иной, сам капитан восславил Фрейда, и над пустынною луной галера лихо бороздила простор межзвёздный много зим, но пропороли дно ей вилы крестьян, осваивавших Крым. Пахавших, сеявших прилежно, чтоб вырастал густой овёс, а Лунный Дятел что-то нежно стучал в гнездовьях средь берёз, по вечерам трубили в горны, и на войну ходил народ, крутили в сельском клубе порно, чтоб увеличивать приплод электората славной смены, опоры будущей страны... Напиться. Молча. Лбом об стену. Не видеть бешеной луны, где золотым – снега по пояс, где золотым... где золотым... ...отрывок: едет бронепоезд, из паровоза валит дым, и грохот башенных орудий разносит ветер-суховей, и к пулемётам встали люди, чтоб научить других людей быть милосерднее, добрее, и землю чтить, как райский сад... ...А за окном – луна звереет, и новый выводок волчат лежит в пещере, засыпая, ещё не волки – лишь щенки, а через лес несётся стая, разбиться насмерть у реки... Про всё забыть. Опять напиться в тисках у бледной тишины... И смотрят вниз слепые лица из неподвижности луны... КАМЕРТОН ...А ночь звучит, как камертон – по ней настраивать бы впору остекленевшие соборы, которым фоном – небосклон, домов дремучий тёмный лес, слегка прикрытый слоем снега, и сон о бешенстве набега неотвратимых марсельез. И о введеньях крайних мер, и мелодичности набата, о том, что явится Марату полувоскресший Робеспьер. И вдоль Невы или Днепра – летит в потоке снежной пыли, за неимением Бастилий – приказ о взятии утра. ...А ветер треплет рваный флаг на чьём-то брошенном балконе, взывая хрипло, по-вороньи, к рассвету: надо сделать шаг, пройти по улицам пустым, пусть лёд хрустит под каблуками... Но золотой небесный пламень укутан облаком седым – в нём ночь пока ещё жива, спешит, как смертник перед казнью, и, наслаждаясь нашей связью, диктует странные слова, в которых день – учёный шпиц, танцует польку за конфету, и члены реввоенсоветов по закоулкам психбольниц шутя разыскивают нас, ушедших от электрошока, чтоб наградить повторным сроком – жить без использованья глаз, без сумасшествий и ума, когда изношенное тело, изрешечённое расстрелом, бросает под ноги зима и по весне выходит вон, оставив прихотям погоды звучать чуть слышно – через годы, из ночи в ночь – как камертон. ХРУСТАЛЬНЫЙ МОСТ Ты это сможешь? Я смогу остановиться на бегу, и слушать в шёпоте листвы молчанье скошенной травы, которой время дарит сны и свой язык, чтоб говорить про то, что будут спасены те, кто прядёт витую нить. Из золотых и странных слов, из звука утренних шагов по камню гулкой мостовой, где вечность тащится домой который час, который год, который век и всё равно, что всё известно наперёд, как в перемотанном кино, как в наркотическом бреду, где месяц вешался в саду, на ветке вишни, что с тех пор вросла, засохшая, в забор... ...где от финала до конца, и от конца до всех начал – едва виднеется лица дождём намеченный овал, где устлан пухом тополей песок заброшенных аллей, где тишина забвенья ждёт, и замедляет время ход… И ты закроешь крепко дом, и ты закроешь в нём глаза, умрёшь на время, а потом захочешь это рассказать, но свой язык у тех, кто спит – язык пустынь и пирамид, и не дано понять хоть раз живущим вечности рассказ... ...о том, как падала земля, и превращалась в чёрный свет, как под колёсами пылят дороги призрачных планет, и в белоснежных кружевах бродил по лесу Герцог Страх, и наклонившись над рекой себя увидел, и рукой черпал из пропасти зеркал до дна серебряную ртуть, и исчерпавшись, исчезал, чтоб возродиться где-нибудь... ...когда придёт очередной покой за каменной стеной, и затаится сонный мир в пределах запертых квартир, без слов расскажет пустота о том, что ясно только ей, и блеск хрустального моста вдруг зазвенит к утру сильней, и, оценив реальность в грош, ты как во сне к нему пойдёшь... ...Ты это сможешь? Если да – ты не вернёшься никогда... ОЛЕГ БЛАЖКО ВСЕ МУЗЫ В ГОСТИ БУДУТ К НАМ ОЛЕГ БЛАЖКО
«НОЧЬ НЕ ТА, И МЫ НЕ ТЕ…» Родился 12 декабря 1966 г. в небольшом сибирском городке (г. Искитим, Новосибирской обл.), в раннем детстве переехал жить в Украину. Жил в г. Кривой Рог, весной 2005 г. переехал в Киев, где и живу теперь постоянно. По профессии – художник. «Стихи начал писать, совершенно неожиданно для себя, летом 2004 года. До этого ни о чём таком и не помышлял. Зато теперь не могу без этого обходиться», – признается Олег. Публиковался в журнале «Терра Нова» (Сан-Франциско) и газете «Отражение» (Донецк). От составителя. Творчество Олега Блажко вводят читателя в сложный, противоречивый и трагический мир. Неожиданные образы, аллюзии и ассоциации, как бы почерпнутые из подсознания, ставят стихи Олега (я сказал бы, скорее баллады или маленькие поэмы) на завораживающую грань сюрреализма, нигде, впрочем, не переступая ее. При этом в них нет места вычурности или эпатажа – только отчаянное, на пределе сил, и нервов стремление средствами поэзии разобраться в шабаше, творящемся в современной действительности. 80 лет назад В.Маяковский писал:«Для веселия планета наша мало оборудована». Интересно, что он сказал бы сегодня. Ян Торчинский КРАСНАЯ СТЕНА Барабанит дождь в ночи, окна в каплях – связках бус, на губах опять горчит табака привычный вкус. У стены приткнулась ель, не разобрана кровать – не уснуть, не лечь в постель... Да и, в общем, – наплевать. За окном бежит вода, замывая алый след, год промчался – не беда, а беда, что новых нет – возвращаясь, всякий раз воскресает молодым... Здесь оценивают газ, там – оценивают Крым. Снова происки врагов независимости стран, стук тяжёлых сапогов о паркет: «Но пассаран!» Я давно не вижу лиц, и не слышу слова «брат», в суете передовиц, где под тусклый звон наград объявляет новый круг карусель телепрограмм – вместо дружественных рук фронтовую сотню грамм. Расскажи мне, славянин, что в России – хорошо. Что не плющат души в блин, не стирают в порошок. У таможенных дверей год прошёл его не жаль. Жаль, что делят: тот – еврей, я – хохол, а ты – москаль. Пустозвонная река топит утренний эфир, и проблема языка, поистёртая до дыр, прижимает день к стене, и, зверея, входит в раж – на войне, как на войне. Кто не с нами – тот не наш. А не наш, так значит – враг… но никто не будет сметь диктовать мне, что и как, и кому, я стану петь. Расскажи мне, как в снегу тонет сонная тайга. Я приехать не могу, я в бессмысленных бегах от Сибири, только вот – сердце рвётся пополам, половинка здесь живёт, а вторая где-то там. Половине снится лес, свет вечернего костра, а вторая сдохнет без ленты вещего Днепра. Я сто лет не видел гор и на ветках снегирей, загнан в пыльный коридор мира запертых дверей. Расскажи мне, чем больны наши головы с тобой, от безумной тишины – только выпить за покой, водка – горькая полынь, а душа – нательный крест... Спит твой дед, пройдя Хатынь, спит и мой, увидев Брест. Ты в той жизни был живой, да и я тогда был жив, хоронил нас под Москвой на двоих один разрыв, не осталось ни хрена – пограничные столбы и кирпичная стена, чтобы мы разбили лбы. Та стена красна, как флаг, и бела как первый снег, там и здесь – один бардак, и по кругу вечный бег. Барабанит дождь в окно, ночь взошла на пьедестал. Мне не спится. Мне – темно. Я там что-то потерял, в том загадочном году, он отныне – «прошлый год», память пляшет под дуду бесов топей и болот, что наигрывают вальс, вдохновенен их кураж: – Предъявите аусвайс! – Предъявите свой багаж! И стоит, как монумент, на могиле у славян наш родной, всеобщий мент – как обычно в стельку пьян. Ковш баланды и чифирь – мир давно полублатной... Расскажи мне про Сибирь. Мне не видно за стеной. ...Барабанит дождь в ночи, окна в каплях – связках бус, на губах опять горчит табака привычный вкус... ...Барабанит в окна дождь... Барабанит в окна дождь... ...Барабанит в окна... ...Барабанит... РЕКА «…– Слушай беззвучие,– говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами,– слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, – тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи». М.Булгаков «Мастер и Маргарита» 1. Государыня-река, скалы да овраги, ночью леших голоса, скоморохи днём, то ли душу рвать строкой над листом бумаги, то ли бросить – да гори всё оно огнём... Ладил мастер, золотил купола для храма, выметали из избы перед Пасхой сор, как на всенощную шли во боярах хамы – встал на месте куполов постоялый двор. 2. Где-то там, за лесом дальним, за хрустальною рекою, светит холодно-печально город вечного покоя, как алмаз лежит на блюде золотистого восхода. Всё, что было, всё, что будет, переменчивость погоды, переменчивость традиций и устойчивость безумий, то, что явь и то, что снится... всё сосчитано и в сумме – ничего. На каждый пряник по кнуту. Весы застыли. А несчастный пыльный странник всё отсчитывает мили, и надеется на чудо, ищет светлую обитель, где его приветит Будда, Магомет или Спаситель, и, дойдя до стен устало, и, любуясь куполами, вдруг поймёт – здесь лишь начало, цель – за дальними горами, где-то там, за лесом чёрным – семь смертей, жара и холод, быть то ангелом, то чёртом, а в конце найти свой город и, впитав его глазами, осознать в немом бессилье – бесконечность под ногами. Пыль да камни... Вёрсты... Мили... 3. Государыня-река, дальний путь в тумане, отольётся ль в серебро горькая беда, быть юродивым – бродить без гроша в кармане, а податься в мудрецы – сдохнуть от стыда. Тихо в Царствии Отца, званых слишком мало, измельчал народ совсем – выбор небогат, повелось в Великий Пост – склоки да скандалы, одинаковы давно светлый рай и ад. 4. Где-то там, за лесом поле, выжигает солнце силы, на рубахе грязной солью жизнь у смерти проступила, отпечатан в роговице, изменившей цвет на серый, след души, что взмыла птицей, за растаявшею верой, за чертой корявых истин, в полусне бредовой яви ветер кармы гонит листья, и скрипит чуть слышно гравий по дорожке прямо к дому, что стоит плющом увитый, где до странности знакомо слышен голос Маргариты, где – что было, то сгорело, и пойдут столетья сонно – то заглянет Азазелло, то заедет Абадонна. К дому ближе – и яснее, и тревожней радость встречи... Пустота... И небо рдеет от заката. Лезет вечер между скалами и мажет, как плохой художник кистью, небо угольною сажей. Ветер кармы гонит листья... И мелькнула ночь. Пропала. Снова дом в конце дороги... Ближе... ближе и... сначала... Мне бы яду... Боги... Боги... 5. Государыня-река, долгая дорога, путь вдоль сонных берегов – предопределён, от сумы рукой подать нищим до острога, а из княжеских палат – к Богу на поклон. Ладил мастер купола, не жалея злата, колокольный перезвон славил божий свет, только смотрит и молчит – никого здесь нет. ПЪЯНЫЙ АНГЕЛ ...И было так, что вечер пал, и утонул в ночной прохладе. Мы начинали карнавал. А на заброшенной эстраде крутили древнее кино фигуры в серых балахонах, в домах окрестных на балконы, тянуть игристое вино садились зрители без глаз, в очередной попытке видеть... Но кончен фильм. Экран погас. Сюжет о мёртвой Атлантиде не дал ни сердцу, ни уму, ни капли веры в зримость света. У тамады в руке беретта, он, сам не зная почему, ведёт внеплановый отстрел гостей на свадьбе запоздалой... Жених в углу – белей, чем мел, невеста только что сбежала и отдалась слепой тоске на полдороге до Парижа, откуда – проще, легче, ближе подвесить жизнь на волоске. ...и перерезать шнур звонка, и запереть в мансарде ставни, и снова бледная рука выводит мелочи о главном на свежебеленном холсте, где всё ещё – намёк эскиза, попытка броситься с карниза... ...Но ночь не та и мы не те... ...И я, ушедший навсегда, свой берег видел в мониторах, как на него неслась вода – не исключаю то, что скоро наш город в щепки разнесёт, его спасать – труда не стоит, эпикуреец или стоик – и ты, и я – давно не в счёт... ...Моё ли место в том ряду, где пьяный ангел ждёт депешу, с приказом – смертью на беду идти нам, конным или пешим, по хрупким вражеским костям, по пеплу выжженных селений, несовпаденье откровений добавит шарма новостям, в которых – вечер, как обвал на амбразуру пулемёта – день слишком долго поливал свинцом чудес штрафную роту, куда я сослан был навек за несогласие с Всевышним, но, оказавшись в списках лишним, родился вновь как человек... ...И билось тело на столе в пустой тоске предназначенья, и застывало в хрустале рубином винное терпенье, и всё фальшивил наглый бас, а тенор матом крыл к финалу, и чья-то тень потом сказала, что нужно срочно и сейчас любить и нежить наших дам в потёмках ямы оркестровой, и по расплющенным ушам прошлось катком немое слово о свежеструганной любви, в которой тесно, но спокойно, проходят будничные войны под заклинанье: «Се ля ви», под бутафорский звон наград, прибитых к черепу гвоздями, вовсю старается де Сад – как наркотой, накачан снами, о том – что я и ты, и мы – живём в бреду и, умирая, давно зарыты у сарая в начале будущей зимы... ГЕОМЕТРИЯ ДЕПРЕССИИ Про всё забыть. Напиться. Молча. Чтоб даже мыслей – никаких. Чтобы делить с тоскою волчьей ночь, что осталась на двоих. Смотреть в окно. На лунном диске не раз, не два я видел сам – стоят кресты и обелиски ещё пока живущим. Нам. Издалека невнятно, глухо бормочут лунные попы: – Пускай земля вам будет пухом... ...а мы несёмся вдоль тропы, и лес закончится обрывом, плевать на кровь разбитых лап, сегодня мы умрём красиво, сегодня каждый – стар и слаб. И ни единой нет причины жить дальше... знать бы хоть одну... Искали как-то ночью длинной, а после – выли на луну. Да вожака задрали в клочья, хоть он ни в чём не виноват... Про всё забыть. Напиться молча. Давно над городом закат сгорел и сгинул за домами, сгорел и сгинул без следа, идёт молебен в Лунном Храме, и с алтаря течёт вода, в ней прихожане по колено стоят и думают о том, что всё на свете неизменно, весь этот свет – большой дурдом. И в нём открыты настежь двери – входи, кто скорбен головой... ...Гребцы однажды на галере вопрос решали половой – не обошлось без выяснений, не обошлось без личных драм, но всё же был всеобщим мненьем причислен боцман к списку дам. И под прицельным солнцем юга, под плеск задумчивой волны, велел конвой любить друг друга, поскольку все – душой юны. И, побывав во многих рейдах, переселяясь в мир иной, сам капитан восславил Фрейда, и над пустынною луной галера лихо бороздила простор межзвёздный много зим, но пропороли дно ей вилы крестьян, осваивавших Крым. Пахавших, сеявших прилежно, чтоб вырастал густой овёс, а Лунный Дятел что-то нежно стучал в гнездовьях средь берёз, по вечерам трубили в горны, и на войну ходил народ, крутили в сельском клубе порно, чтоб увеличивать приплод электората славной смены, опоры будущей страны... Напиться. Молча. Лбом об стену. Не видеть бешеной луны, где золотым – снега по пояс, где золотым... где золотым... ...отрывок: едет бронепоезд, из паровоза валит дым, и грохот башенных орудий разносит ветер-суховей, и к пулемётам встали люди, чтоб научить других людей быть милосерднее, добрее, и землю чтить, как райский сад... ...А за окном – луна звереет, и новый выводок волчат лежит в пещере, засыпая, ещё не волки – лишь щенки, а через лес несётся стая, разбиться насмерть у реки... Про всё забыть. Опять напиться в тисках у бледной тишины... И смотрят вниз слепые лица из неподвижности луны... КАМЕРТОН ...А ночь звучит, как камертон – по ней настраивать бы впору остекленевшие соборы, которым фоном – небосклон, домов дремучий тёмный лес, слегка прикрытый слоем снега, и сон о бешенстве набега неотвратимых марсельез. И о введеньях крайних мер, и мелодичности набата, о том, что явится Марату полувоскресший Робеспьер. И вдоль Невы или Днепра – летит в потоке снежной пыли, за неимением Бастилий – приказ о взятии утра. ...А ветер треплет рваный флаг на чьём-то брошенном балконе, взывая хрипло, по-вороньи, к рассвету: надо сделать шаг, пройти по улицам пустым, пусть лёд хрустит под каблуками... Но золотой небесный пламень укутан облаком седым – в нём ночь пока ещё жива, спешит, как смертник перед казнью, и, наслаждаясь нашей связью, диктует странные слова, в которых день – учёный шпиц, танцует польку за конфету, и члены реввоенсоветов по закоулкам психбольниц шутя разыскивают нас, ушедших от электрошока, чтоб наградить повторным сроком – жить без использованья глаз, без сумасшествий и ума, когда изношенное тело, изрешечённое расстрелом, бросает под ноги зима и по весне выходит вон, оставив прихотям погоды звучать чуть слышно – через годы, из ночи в ночь – как камертон. ХРУСТАЛЬНЫЙ МОСТ Ты это сможешь? Я смогу остановиться на бегу, и слушать в шёпоте листвы молчанье скошенной травы, которой время дарит сны и свой язык, чтоб говорить про то, что будут спасены те, кто прядёт витую нить. Из золотых и странных слов, из звука утренних шагов по камню гулкой мостовой, где вечность тащится домой который час, который год, который век и всё равно, что всё известно наперёд, как в перемотанном кино, как в наркотическом бреду, где месяц вешался в саду, на ветке вишни, что с тех пор вросла, засохшая, в забор... ...где от финала до конца, и от конца до всех начал – едва виднеется лица дождём намеченный овал, где устлан пухом тополей песок заброшенных аллей, где тишина забвенья ждёт, и замедляет время ход… И ты закроешь крепко дом, и ты закроешь в нём глаза, умрёшь на время, а потом захочешь это рассказать, но свой язык у тех, кто спит – язык пустынь и пирамид, и не дано понять хоть раз живущим вечности рассказ... ...о том, как падала земля, и превращалась в чёрный свет, как под колёсами пылят дороги призрачных планет, и в белоснежных кружевах бродил по лесу Герцог Страх, и наклонившись над рекой себя увидел, и рукой черпал из пропасти зеркал до дна серебряную ртуть, и исчерпавшись, исчезал, чтоб возродиться где-нибудь... ...когда придёт очередной покой за каменной стеной, и затаится сонный мир в пределах запертых квартир, без слов расскажет пустота о том, что ясно только ей, и блеск хрустального моста вдруг зазвенит к утру сильней, и, оценив реальность в грош, ты как во сне к нему пойдёшь... ...Ты это сможешь? Если да – ты не вернёшься никогда... ОЛЕГ БЛАЖКО |
||
| |||||||||||||||||||||||||||||||||||
